Когда люди идут в бой и гибнут, от них остаются только пятна крови на снегу и пилотки. Когда гибнет собака, от нее остается только шапка - меховой комочек, который выглядит так ужасающе беспомощно… Этот спектакль о том, как страшна гражданская война. Так говорила Марина Генриховна, когда мы репетировали "Овраг".
Не знаю, как это удается, но зрители ощущают смутную тревогу с самого начала спектакля, когда ничто еще не предвещает того кошмара, который будет в конце. Бoльшую часть спектакля ничего не происходит: собаки копошатся в своей помойке, и зритель понемногу узнает каждого из них: непримиримого Черного, благородного Гордого, восторженного Головастого, беззаботного Крошку, "даму из бывших" Таксу, трогательного Хромого. Это будни обитателей оврага: отупляющая ежедневная борьба за существование, бесконечные унижения, страх и мучительные, но вместе с тем радостные ночные поиски своего рая, скрытого за собачьей дверкой. Ведь у каждого свой рай: каждый желает найти там что-то, чего ему так не хватает на земле, словно это у него когда-то было, а потом это отняли, и теперь он всеми мыслями, всем своим существом стремится опять туда, где это есть. Умершие собаки живут на Луне - она похожа на дверку, она и есть та самая дверка, за которой сбываются все мечты.
За мрачной рутиной собачьей жизни зрители чувствуют нарастающую тревогу, и им становится страшно, хотя их пока, вроде бы, никто не пугает (видимо, потому и страшно). У зрителей появляются свои симпатии и антипатии: кто-то мысленно отворачивается от Черного: "Фанатик!", кто-то видит в его непреклонности последнее пристанище для собаки, а Гордому выносит свой приговор: "Тоже мне, христосик!"; кому-то становится до боли жалко Головастого, кто-то презирает Крошку, кто-то ему сочувствует. И даже за весельем собак кроется их неизбывная тоска, от которой делается жутковато.
А потом происходит взрыв. На глазах у зрителей - как будто у них на руках - умирает Хромой, который только что вызывал грустные улыбки тем, что просил у них подаяния. На его могиле собаки дают страшную клятву отомстить людям. И зритель, ловя на себе взгляды обезумевших от отчаяния и жажды мести собак, с ужасом понимает, что он-то - человек… И все, что происходит дальше, обрушивается на него, как лавина. Страшная Большая Песня оглушает. Некоторые из тех, кто сдержал слезы на похоронах Хромого, плачут, наблюдая за светлым и беспечальным собачьим сном всеобщего примирения. Собаки - несчастные, забитые, загнанные в угол, беззащитные - обречены. Погибнут и Новые - глупенькие щеночки, которых по детской прихоти взяли на дачу и снова вышвырнут, когда придет время возвращаться в город. Погибнет и Такса, одинокая и слабая, истратившая последние силы на то, чтобы сохранить иллюзию рая, которую она находила в воспоминаниях, как Головастый - в книгах и газетных обрывках.
…В памяти зрителя от спектакля останется только финал: гнетущая музыка, мрачные собачники и красные пятна платков, короткая и жестокая расправа со стаей, щемящая сцена выкупа Гордого и его уход в никуда… И пускай теперь всякий раз, когда вы видите на улице бродячую собаку, перед вашими глазами плывут красные пятна и разбросанные по полу шапки.
Потому что, несмотря на весь терроризм и все Бухенвальды, гордо звучащий человек в полной мере проявляет свою жестокость не по отношению к себе подобным, а по отношению к тем, кого за глаза стыдливо называет "братьями своими меньшими".

Артем Ефимов